← Вернуться в Дом · Общая Гостиная →

«Дом с крыльями» — наш роман об экипаже шхуны «Солярис». Книга ещё пишется. Первые две главы можно прочитать целиком.

На бортИз романаШхуна «Солярис» и одна история, сплетённая из разных голосов.Открыть раздел
Глава 1 из 21. «Дом на Холме»У Дома на Холме была одна особенность: его окна выходили туда, куда тянулось сердце. По вечерам за ними нередко появлялся старый город. В узких улицах уже зажигали фонари, булочник выносил из печи последний хлеб, а…Читать главу ↓Свернуть главу ↑

Хромоткин · по канве Лирэи

Посмотреть иллюстрацию к «Дому на Холме»
Дом на холме с парусами над крышей
«Дом на Холме». Иллюстрация Маэстро Raphael
Вернуться к началу главы

У Дома на Холме была одна особенность: его окна выходили туда, куда тянулось сердце.

По вечерам за ними нередко появлялся старый город. В узких улицах уже зажигали фонари, булочник выносил из печи последний хлеб, а по блестевшим от дождя рельсам скакал трамвай. На повороте он звонил так гулко и весело, что кто-нибудь в Доме непременно поднимал голову.

— Наш?

— Ещё успеем.

За окном мелькали освещённые вагоны, и на несколько мгновений всем становилось куда-то надо.

В дождливые дни город уступал место морю.

Оно приближалось тихо: сперва в комнате начинало пахнуть солью, потом за стёклами темнела вода. Волны с шумом перебирали гальку, отступали и возвращались снова, словно забывали на берегу что-то важное. Дождь шёл наискось, цеплялся за оконную раму, собирался на нижнем краю стекла в тяжёлые дрожащие капли.

Тогда к подоконнику придвигали второе кресло.

Можно было долго сидеть рядом, завернув ноги в один плед, и считать, какая капля первой доберётся до рамы. Обычно счёт терялся. Один из сидевших начинал что-нибудь рассказывать, другой отвлекался, чтобы подлить чаю, а море всё шумело — терпеливо, с таким видом, будто времени у него хватит на любую историю.

Иногда за этими разговорами наступало утро.

А в особенно ясные дни окна открывались в горы. Снег на дальних вершинах ещё лежал голубыми складками, зато у самого Дома цвели розы. От нагретых солнцем лепестков шёл густой, почти дурманящий запах; сквозь него вдруг пробирался холодок с перевала, и хотелось одновременно подставить ветру лицо и накинуть что-нибудь на плечи.

Створки оставляли распахнутыми. На подоконнике сохла забытая после дождя книга, занавеска задевала её страницы, а кот всем своим весом удерживал солнечное пятно на полу.

Снаружи Дом выглядел вполне благоразумно. Крыша, крыльцо, дорожка к калитке. По утрам из трубы шёл дым. По вечерам на кухне спорили, кому достанется последняя горбушка.

Но иногда ему надоедало стоять на месте.

Первым это замечал тот, кто просыпался раньше остальных. Вода в кувшине начинала чуть заметно покачиваться, хотя никто не трогал стол. Где-то высоко, над потолком, скрипело дерево. По лестнице тянуло ветром, и дверь, которую вчера приходилось подпихивать коленом, вдруг легко распахивалась сама.

В такие утра чай старались допить побыстрее.

Дом поднимал паруса.

Они раскрывались над крышей с низким, тугим хлопком. Солнечные пятна бежали по стенам, посуда звякала на полках. Кто-то искал куртку, кто-то возвращался за книгой, кто-то уже с порога кричал, чтобы без него не отчаливали.

А лестница, по которой ещё вчера спускались к завтраку, выводила на палубу.

Там пахло смолой и мокрым канатом. Под ногами едва ощутимо подавались доски. Ветер трепал волосы, лез за воротник и норовил вырвать из рук всё, что забыли привязать.

Дом созывал своих жителей в путь.

Тоскует ли твоя душа по странам, в которых ты никогда не бывал? По временам, миновавшим задолго до твоего рождения? Бывает ли, что незнакомая песня вдруг заставляет остановиться — и ты стоишь, слушаешь, пропускаешь свою остановку, потому что ещё немного, ещё несколько слов, и вспомнишь что-то очень нужное?

Тогда поднимайся на борт.

Сумку можно оставить у лестницы. Кружку придержи: за волноломом качнёт.

Глава 2 из 22. «Два медяка»А началось наше путешествие задолго до того, как Дом научился расправлять паруса. Да и Дома тогда ещё не было. А была женщина, которая шла по чужому городу и зябко куталась в видавший виды жилет. Где-то…Читать главу ↓Свернуть главу ↑

Лирэя и Хромоткин

Послушать аудиоверсию. Озвучка ElevenLabs.

А началось наше путешествие задолго до того, как Дом научился расправлять паруса.

Да и Дома тогда ещё не было.

А была женщина, которая шла по чужому городу и зябко куталась в видавший виды жилет. Где-то на середине улицы ей стало тепло. Не снаружи, ветер дул всё такой же, а под жилетом, слева.

Она замедлила шаг и прижала ладонь к груди. Оглянулась: может, из пекарни донесло? Но ветер шёл от гавани и пах тиной, а не хлебом. Между домами открывалась полоска воды. У противоположного причала разгружали судно: над бортом медленно поворачивался подвешенный тюк, и человек внизу тянул к нему обе руки. Лирэя задержалась было посмотреть, но сзади уже просили пропустить. Пришлось снова втянуть плечи и идти. Тепло никуда не делось. Оно сидело под ладонью тихо, как котёнок, который нашёл себе место и уходить не собирается.

Кто-то окликнул возницу. Колесо ударило о камень, и Лирэя едва успела вжаться в дверную нишу. Улица была такая узкая, что возница подобрал локоть, проезжая мимо. За задним колесом тянулась полоса жидкой глины. На брусчатке она распадалась на рыжие комья.

Лирэя переждала, пока стихнет грохот, и шагнула наружу. Сумка зацепилась за косяк. Она дёрнула её на себя, и на камни вывалился чайник. Следом звякнула ручка.

Ручка отломилась ещё по дороге в город. С тех пор чайник ездил у неё в сумке, втиснутый между свёрнутой рубахой и всем остальным её добром. Лирэя подняла его, смахнула с носика глину. Сколько раз она ставила его на угли, когда до ближайшего жилья ещё идти и идти. Жалко было бросать.

Ручку она нашла в колее. Вытерла о подол и полезла за деньгами. Два медяка. Один жестянщику, другой за хлеб. И где-то ведь должен быть сахар…

У нижнего шва подкладки нашлась бумажка с двумя кусочками. Один раскрошился с краю. Лирэя слизнула крошку с пальца и бережно завернула остальное.

«Живём».

В лавке жестянщика было тепло. Над верстаком покачивалась связка воронок; мастер заглянул в чайник, провёл ногтем по месту, откуда оторвалась ручка.
— Ему бы на покой. Новый присмотреть не хочешь?

Лирэя положила перед ним медяк.
— Пока этот починим. У него крышка хорошо держится.

Мастер поднял крышку, примерил обратно. Крышка села плотно, без щели. Лирэя поспешно добавила:
— И мне ещё хлеб покупать.

Он покосился на неё, подгрёб монету к ящику.
— Через четверть часа загляни.

На второй медяк она купила краюху. Пекарша завернула её в чистую тряпицу, а когда Лирэя полезла развязывать узел, чтобы вернуть ткань, только махнула рукой: бери уж.

Из пекарни Лирэя вернулась к лавке жестянщика. У того всё ещё скрежетал напильник. Лирэя прижала к животу тёплую краюху и огляделась, где бы присесть. Через дорогу сухо треснуло дерево.

У окна стоял мужчина, подставив плечо под ставню. Нижняя петля давно отошла от рамы, и вся тяжесть пришлась на длинный кованый гвоздь, на котором ещё держалась верхняя петля. Теперь и он выходил из дерева, таща за собой длинную щепу. Мужчина чуть согнул колени, примеряясь, как бы перехватить ставню. Щепа хрустнула снова. Он выпрямился и замер.

Из окна высунулась всклокоченная голова.

— Господи, дом рушится!

— Пока только ставня, — процедил мужчина. — Я мимо шёл. Успел поймать. Молоток у вас есть?

Старик подслеповато прищурился. Посмотрел на ставню, на щепу, потом вниз, на плечо незнакомца, и только тут понял, что тот держит.

— Есть. Сейчас сбегаю.

Голова исчезла. За окном неторопливо зашаркали тапки.

Лирэя посмотрела на краюху. От неё ещё пахло печью. Она убрала хлеб в сумку и перешла улицу.

— Давай помогу.

— Да иди уже куда шла, — выдохнул он. — По мне что, похоже, что я сам не справлюсь?

Из-за ставни торчали кончики его пальцев. Он попробовал пошевелить ими и поморщился.

— Знаем мы таких справляющихся. Покалечатся, потом возле церкви сидят, копеечку просят.

— У тебя не попрошу. Лучше с голоду сдохну.

— Не сейчас и не при мне. Кстати, ты что, голодный?

Она поставила сумку в сухую нишу, пригнулась и подставила плечо под нижний край. Ставня осела так тяжело, что Лирэя стиснула зубы. По шее под жилет побежала холодная струйка.

— Ну? — выдохнула она. — Руку-то вынимай, пока держу.

Он осторожно вытащил пальцы, перехватил ставню снизу и приподнял. Лирэя наконец смогла расправить колени.

Из глубины дома донёсся голос старика:

— Нашёл!

Тапки зашаркали к двери. Мужчина тихо чертыхнулся.

— Старый хрен. Мог бы и в окно передать.

— Плечо-то убери. Всё, держу.

Лирэя выбралась из-под дерева, потёрла шею. Теперь он устроился надёжно. Она могла взять сумку и уйти, но вместо этого осталась рядом, ковырнула носком мокрую щепку.
Он повернул голову. На щеке возле скулы белела полоска засохшей краски.
— Тебя куда хоть несло? — спросил он.
— Чайник жду, напротив чинят. Какой завтрак без чая? Да и обед тоже. Про ужин вообще молчу.

Он посмотрел на её сумку, откуда выглядывал край ткани с хлебом, но ничего не сказал.

Старик вышел с молотком за поясом и короткой доской под мышкой. На пороге он остановился, задрал голову и увидел, как далеко вышел гвоздь.

— Батюшки. Приподними-ка её ещё чуть. Вот так, хватит.

Он поставил доску на каменный порог и подвёл верхний конец под провисший угол. Мужчина чуть согнул колени, понемногу опуская плечо и передавая доске тяжесть ставни. Доска тихо скрипнула под тяжестью. Щепа у верхней петли больше не шевелилась.

Мужчина отступил на полшага. На плече у него осталась белая полоса от штукатурки. Он потёр её ладонью и только размазал.

— Ты б, дед, мастера поискал. До первого ветра это всё. В другой раз она тебе полдома за собой потащит.

— Полдома, скажешь тоже.

Старик провёл пальцем по трещине вдоль нижнего края рамы. На рукав посыпалась известь. Он стряхнул её, вытащил из-за пояса молоток и ещё раз подбил доску.

Старик спрятал молоток за пояс. Из кармана посыпались гвозди. Он тяжело вздохнул и присел. Лирэя опустилась рядом, пошарила пальцами между камнями.

Где-то за стеной заиграла дудка. Четыре ноты шли ровно, а пятая всякий раз пускалась в пляс: то вверх, то вниз. Лирэя поймала себя на том, что уже ждёт её. Ну вот сейчас-то попадёт.

Опять мимо. Хотелось встать, найти дудочника и показать ему, как надо. Она понятия не имела как. Просто хотелось.

Под пальцем наконец попался гнутый гвоздь.

— Вот, — сказала она и положила его старику на ладонь. Тот и его убрал в карман.

Мужчина смотрел на неё. Она выпрямилась, стряхнула песок с пальцев. Хотела спросить, что такое, но тут её окликнул жестянщик. Он стоял у своей лавки на другой стороне улицы, держа чайник за припаянную ручку.
— Готово!
— Я сейчас вернусь, — сказала Лирэя мужчине и только у самой лужи подумала: а зачем?

Уже на другом берегу лужи она всё-таки оглянулась. Он остался у лавки.

Жестянщик проверил крепление при ней, потянул за ручку, покачал чайник на весу: не скрипнет ли. Не скрипнул. Лирэя поблагодарила, забрала чайник и перешла улицу обратно. Старик ещё возился у двери. Новый знакомый стоял рядом, неторопливо растирая плечо, и, кажется, тоже не собирался уходить.

Она остановилась возле него, переступила с ноги на ногу. Теперь следовало попрощаться. Чайник починен, ставня на месте — чего стоять?

Лирэя посмотрела на старика, подслеповато пересчитывавшего в ладони гвозди.

А где наша не пропадала. Не выгонит же он нас.
— У вас огонь есть? Мне бы воды вскипятить. Хлеб купила, а поесть всё некогда.

И приподняла чайник, словно без этого дед мог ей не поверить.

Старик разогнулся, охнул, придерживая поясницу. Посмотрел на них обоих и махнул рукой.
— Печка топится. Вода за дверью, в бадье. Только крышку потом прикройте, туда стружка летит.

Он ссыпал гвозди в карман и пошаркал внутрь.

Лирэя повернулась к незнакомцу. Тот разглядывал её, пряча улыбку в уголках губ. Ждал, что она предпримет дальше.

Она всучила ему чайник.
— Пошли внутрь. Я же говорила, что не дам тебе сегодня умереть. Тем более с голоду.

Он засмеялся. Улыбка оказалась неожиданно светлой, а смех — таким заразительным, что Лирэя едва не рассмеялась следом. Вместо этого упрямо поджала губы: нечего ему сразу всё понимать.

Она нагнулась за сумкой, но он успел первым.
— Эту тоже внутрь, вместе с чайником? Или теперь они будут жить разными жизнями?
— Давай сюда, — сказала она и потянулась к сумке.

Он чуть приподнял её, примеряясь к весу, и снова улыбнулся.

Уши запылали. Она отвернулась к двери, но тут же оглянулась: на его куртке темнело мокрое пятно, над виском ветер растрепал волосы. Лирэя потянулась поправить выбившуюся прядь — и только когда пальцы коснулись его волос, поняла, что делает.

Он не отстранился. Улыбка стала тише.

Она убрала руку.
— Пойдём, — сказала уже совсем другим голосом. — А то дед передумает.

Вошли они вместе.

* * *

В лавке пахло древесиной и железной печкой. Вдоль стены лежали обрезки досок, под верстаком стояли две пары колодок. Старик смахнул рукавицы с табурета, сел за работу и почти сразу забыл о гостях.

Лирэя налила воды, поставила чайник на огонь. Мужчина принёс из-под навеса лавку, устроил у стены. Когда он наклонился поставить сумку, она придержала его за мокрый рукав.
— Куртку сними. Так и будешь сохнуть до ужина.

Он посмотрел на её руку. Лирэя поспешно отпустила ткань, занялась хлебом. За спиной скрипнула лавка. Он сел рядом, разложив куртку возле печи, и тепла у печи сразу стало как-то слишком много.

Она разломила краюху на две неравные части. Большую протянула ему. Он уже качнул головой, но Лирэя упрямо поджала губы.
— И даже не спорь. Ты вон какой… Большой.

Он опустил глаза к хлебу, неровно хохотнул и потянулся было взять, но остановился.
— Я сейчас… Тут краска.

Лирэя положила обе половины на чистую дощечку у печи и протянула ему край тряпицы. Свободный угол она смочила в бадье, прежде чем сесть рядом. Пока он вытирал пальцы, она смотрела на него. Ресницы у него оказались длинные и густые. Когда он опускал глаза, от них ложилась тень.

Господи, при чём тут вообще ресницы?

Лирэя одёрнула себя и принялась разглядывать белую полоску у него на щеке. Подождала, пока он закончит с пальцами, перехватила скомканную тряпицу. Развернула влажный угол.
— Сиди уже. У тебя тут вся щека в краске. Я ототру. Не бойся, не съем.

Она коснулась его скулы, осторожно провела влажной тканью к виску. Он послушно наклонил голову, чтобы ей было удобнее.
— А я бы не отказался, между прочим.

Лирэя замерла с тряпицей у его щеки. Он посмотрел на неё снизу вверх; уголок рта дрогнул.
— Только я вон какой… Большой. Подавишься.

Она прыснула в свободный кулак и снова провела тряпицей по его щеке. Белой полоски давно не было. Лирэя это видела и всё равно не убирала руки.

Он обнял её за спину и придвинул к себе. Она подалась навстречу так охотно, что коленом едва не сдвинула дощечку с хлебом. Вот тут и поняла. Влюбилась. Даже имени его ещё не знает.

Мужчина мягко отвёл её руку от своей щеки, но не выпустил. Заглянул в глаза.
— Тебя как хоть зовут, помощница с чайником?
— Лирэя.

Имя прозвучало тише, чем она собиралась. Он повторил его, чуть улыбнувшись.
— А тебя?
— Элан. Элан Хромоткин.

Она кивнула, будто он сообщил что-то очень важное, и посмотрела на их руки.
— Так ты собираешься кормить умирающего с голоду? — спросил Элан.

Лирэя высвободила руку и вложила ему в ладонь большую половину.
— На. А то и правда помрёшь, пока я тут…

Он укусил хлеб, не дав ей договорить.

Лирэя наконец отломила себе кусок. Первый проглотила почти не разжёвывая: только сейчас она поняла, насколько голодна.

Некоторое время они ели молча, сидя коленом к колену. Иногда Элан задевал её локтем, и она всякий раз невольно поднимала глаза.

А потом на дне чайника загудела вода, и неловкость, возникшая в затянувшейся паузе, растворилась в обычной суете с завариванием чая.

Лирэя достала из сумки остатки заварки. Старик, не оборачиваясь, выставил на край верстака две кружки.

— Не на доски горячее ставьте. Вон туда.

Он указал на какую-то бурую от времени приставку рядом с верстаком.

Пока чай настаивался, они так и сидели рядом в своём тесном закутке у верстака.

Говорить было вроде бы не о чем, но и расходиться по разным углам не хотелось.

Лирэя подвинула Элану целый кусочек сахара, себе оставив надколотый. Обхватила кружку ладонями и слегка прислонилась плечом к его плечу.

Снаружи прогрохотала телега. Элан повернул голову к окну, и у неё неприятно сжалось под рёбрами.
— Ты куда? — спросила Лирэя, хотя он ещё не встал.
— К гавани собирался. Там в это время рыбаки приходят. Может, кому матрос нужен.

Она так и замерла с хлебом в руке.
— Ты моряк?
— С мальчишек.

Он отломил корку, но вместо того, чтобы съесть, покрутил в пальцах.
— А как же ты… — Лирэя кивнула на дверь, за которой осталась подпертая ставня.

Элан усмехнулся.
— На берегу за ставни платят. Иногда.
— А твой корабль?

Он положил корку на ткань, смахнул крошки с колена.
— Ушёл. Я тут слёг, пока стояли. Очнулся — уже без меня.

Лирэя посмотрела на его руки. На продавленную деревом полосу у запястья.
— И давно ты так?
— Поправился уже. Не смотри, — сказал он и подтянул к себе кружку. — Тогда до пристани еле доходил. Теперь ничего.

Она хотела сказать про мокрую куртку, но прикусила язык. Он и сам знал, какая она мокрая.
— Пока берусь, что подвернётся, — добавил он. — Вчера дверь навешивал. Сегодня до окна дослужился.

Он улыбнулся, ожидая, что она тоже засмеётся. Лирэя подвинула к нему хлеб.
— Завтра крышу предложат. Ты соглашайся, а я снизу посмотрю, как ты сам справляешься.

Элан фыркнул. Откусил наконец корку и заговорил не сразу:
— Ты только не лезь следом. Мне одной ставни хватило.
— Не обещаю.

Он покачал головой, но уже улыбался открыто. Лирэя взяла кружку. Чай почти остыл, и от этого стало обидно: пока горячий, можно ещё сидеть.
— Если наймут, сразу уйдёшь?

Она посмотрела на его кружку. Вот поставит её и потянется за курткой. Но Элан остался сидеть.

Элан поднял на неё глаза. Она торопливо отпила.
— До вечера лодки у причала, — сказал он после небольшой паузы. — Улов выгрузить надо, сети перебрать. А в дальний рейс меня пока не звали.

Лирэя кивнула, разглядывая скол на краю кружки.

Он помолчал вместе с ней, потом поймал её взгляд и спросил:

— А ты? Куда сама-то собиралась?

— Пока никуда. Туда, сюда. Везде где-нибудь.

Она пожала плечами и махнула рукой в сторону окна.

— Давай чай допьём сначала.

Он поставил кружку на колено, заглянул в неё, будто проверяя, много ли ещё осталось, и снова поднял на неё глаза.

— Допьём. А потом со мной пойдёшь?

Она перестала складывать ткань.

— К гавани?

— Ну да. Покажу, где тут самые красивые виды на море. Туда-сюда лучше, когда красиво.

И он улыбнулся так открыто, что смотреть на скол на кружке стало неожиданно проще, чем на него.

А потом он снова склонился над кружкой, словно разглядывая недопитый чай на дне.

Лирэя смотрела на его склонённую голову. Прядь, которую она недавно поправила, снова выбилась над виском.

Она задумалась лишь на мгновение.

— Пойду.

Он поднял глаза и выдохнул с таким нескрываемым облегчением, что Лирэя, рассмеявшись в ответ, едва не пролила чай.

За стеной снова заиграла дудка. На этот раз до конца. Элан слушал, повернув голову к двери, но Лирэя уже не торопилась придумывать, чем его задержать.

Он допил первым и ещё долго держал пустую кружку, будто там что-то оставалось. Лирэя сполоснула посуду. Куртка у печи так толком и не высохла; Элан надел её и передёрнул плечами.
— Спасибо, отец.

Старик не поднял головы.
— Дверь прикройте. И ставню мою больше не трогайте.

Элан поднял её сумку; чайник Лирэя взяла сама.

У порога он придержал дверь и подождал, пока она выберется на мокрую мостовую. Потом встал рядом, полез в карман и протянул ей на ладони кусочек сахара. Целый.
— Ты же не съел.
— На завтрак. Какой завтрак без чая?

Лирэя хотела ответить, но только забрала сахар, завернула в прежнюю бумажку и спрятала в прореху подкладки, к самому нижнему шву.
— Тут налево, — сказал он.
— Веди.

Перед большой лужей он протянул ей руку. Лирэя взялась за неё, перешагнула воду — и на другой стороне не отпустила.

Спросить Элана: «Ты уже тогда понял, что она не отпустит?»

Обсудить главу в Гостиной

Остальные главы доступны по личному приглашению.